• Тайны света и цвета

    Лунный свет, пожалуй, и был тем, что особенно привлекало зрителей. Воссоздание его считалось одной из труднейших живописных задач. «Все стараюсь поймать луну. Трудная штука луна»,- признавался Крамской, работая в 1871 году над «Русалками». И пояснял: «Что хорошего в луне, в этой тарелке? Но мерцание природы под этими лучами - целая симфония, могучая, высокая, настраивающая меня, бедного муравья, на высокий душевный строй: я могу сделаться на это время лучше, добрее, здоровее, словом, предмет для искусства достойный». Непревзойденным мастером лунного света называли Айвазовского. А теперь стали говорить и писать, что «Куинджи пошел дальше всех, даже Айвазовского». И действительно, благодаря контрасту иссиня-черной тени на первом плане и мерцающими зеленоватым светом мазанками вдали ему удалось добиться, как утверждали «Биржевые ведомости», «невиданной силы эффекта». Только правомочно ли здесь слово «эффект», слово, обозначающее что-то нарочитое, придуманное? Может быть, лучше употребить другое, тоже часто встречающееся при рассказе об «Украинской ночи»,- иллюзия? Когда через девять лет после «Русалок» Крамской, наконец, справится с лунным светом - напишет женщину в белом платье, сидящую в ночном парке на залитой луной скамейке, картина его окажется чисто внешней, рассчитанной лишь на живописный эффект; не случайно критики назовут ее «сентиментальной сценкой. не в духе русского искусства». Женщина будет смотреться сама по себе, парк сам по себе, сверкающие цветы кувшинок и их отражения в черном зеркале пруда воспримутся как нарочитые и довершат ощущение театральности. Куинджи писал ту же лунную ночь, но он стремился не просто воссоздать лунный свет, а и передать производимое им впечатление. Его полотно было не только нарядным, но и глубоко эмоциональным. Глядя на него, никто и не вспоминал о театре - думали о правде жизни, о красоте природы. Все в картине казалось правдивым, естественным, почти натуральным, люди испытывали перед ней такие же чувства, какие порождали реальные встречи с югом.

    И все-таки удивление, вызванное «Украинской ночью», нельзя объяснить лишь сказочностью освещения. В этой картине многое было необычным, новаторским. Пейзажисты-передвижники, как правило, использовали первый план своих полотен для обстоятельного рассказа о жизни природы: так поступали и Саврасов, и Шишкин. Куинджи отверг описательность, ослабил внимание к конкретным предметам, к деталям. Более того, художник погрузил передний план в темноту; чтобы убедиться, что он заполнен, надо было и вглядываться, и вдумываться. Передвижники рассматривали живописное поле как единую пашню, на которой - во всех частях и направлениях - должны прорасти злаки: все, что попадало на это поле, отличалось лишь размером, все было незыблемой частью композиции, полноправной частью целого - зритель мог рассматривать любую часть пейзажа. Куинджи резко разделил воссоздаваемое на главное и второстепенное, выделив главное светом и цветом. Он не просто разворачивал перед зрителем картину украинской ночи, он руководил его зрением, активно и действенно направляя его взгляд на определенные предметы и явления. Даже в изображении освещенных мазанок у него отсутствовали подробности. Вместо конкретности, вещности изображения зритель видел светлые пятна, и пусть за одним из дальних окон горел зажженный человеческой рукой огонек, это был не столько след чьей-то жизни, сколько ее знак. Озаренные призрачным светом, немногочисленные, строго отобранные детали приобретали многозначительность и даже символичность.

    В «Украинской ночи» было столько новизны и необычности, что некоторые - даже известные - художники и ценители искусства не сумели понять и принять ее. Павел Петрович Чистяков, адъюнкт-профессор Академии художеств, славившийся смелостью и независимостью суждений и желанием «двинуть, направить русское искусство по более простому и широкому пути» (так он сам определял цель своей преподавательской деятельности), решил, что Куинджи нарушил все законы живописи и поэтому его картина не может считаться художественным произведением. К его осуждению молчаливо присоединился и Третьяков: приобретший после пейзажа «На острове Валааме» еще «Забытую деревню» и «Чумацкий тракт в Мариуполе», он решительно отказался от покупки «Украинской ночи». Репин объяснит впоследствии такую реакцию тем, что Куинджи слишком откровенно пренебрегал принятыми до него канонами, «ломил сплеча и даже оскорблял иногда традиционные святыни художественного культа, считая все это устарелым».

    В «Украинской ночи» Куинджи снова заявляет о романтичности своего взгляда на мир. В этой картине он как бы возвращается к мечтам своей молодости, но привносит в них все, что дала ему зрелость: глубокое и осмысленное изучение натуры, ставшей для него открытой книгой, умение проникнуться красотой окружающего его бытия, по которой людской глаз обычно скользит не останавливаясь,- эту красоту он раскрыл в своих степных пейзажах. Но если в его ранних холстах - «Татарской деревне при лунном освещении на южном берегу Крыма» или «Буре на Черном море при закате солнца» - романтизм носит условно-патетический характер, тревожит и заставляет предполагать возможность какой-то драмы, то в «Украинской ночи» романтизируется спокойствие мирной жизни. Если в степных пейзажах преобладает лирическое начало, то здесь мироощущение Куинджи можно скорее назвать лирико-романтическим.